Rambler's Top100

На Главную
 
 


Интервью Виктории Токаревой:

"Человек без комплексов мне неинтересен"

(2003 г)
Беседовал Дмитрий Быков

Что хотите со мной делайте, а моя самая любимая пишущая современница (после жены, конечно) - это Виктория Токарева, автор многих сборников прозы, сценаристка "Мимино" и "Джентльменов удачи", а еще - теща режиссера Валерия Тодоровского.

По-моему, Виктория Токарева - большой и настоящий русский писатель, со своим языком и кругом тем, с редкой точностью мысли и формулировки, с настоящим интересом к собственным героям и читателям. Последнее качество - почти чудо в наше время.

Я всегда подозревал, что Токарева очень умная. Поэтому первое интервью с ней захотел сделать уже в пятнадцать лет, когда стажировался на детском радио. Я позвал ее к нам в гости, но она была занята. И еще двадцать лет с тех пор была занята, хотя периодически я и пытался ее отловить. Наконец уговорил. Ехал и думал: какие же это важные вещи утаивала от меня судьба все эти двадцать лет? Теперь я понимаю, что все правильно. Двадцать лет назад я бы многого не понял.

"Второй брак может быть лучше первого, но последующие - это уже деградация"

- Виктория Самойловна, я прочитал вашу "Свою правду", которая только что вышла в "Новом мире". И мне показалось, что это очень уж безвыходное сочинение.

- Почему?

- Ну а что там хорошего? Жила женщина в Баку, пришлось ей оттуда уехать, потому что русская. Квартиру продала, деньги истратила. Детям не нужна, им бы самим кто помог. Устроилась к новым русским с ребенком сидеть - выгнали. Деваться некуда. Под конец сидит и смотрит на муравейник, где каждый муравей тащит свою ветку, свою правду. Смысл- то какой?!

- Знаете, я недавно прочла записки Григория Бакланова. Как он все думает и не может решить: человек - это результат развития, чудесное такое совпадение случайностей, или он все-таки дан свыше, непосредственно в готовом виде? Я тоже в последнее время все про это думаю. Потому что не может быть, чтобы такая сложная и прекрасная вещь вдруг возникла сама собой. Человек же потрясающе экономно устроен. Возьмите рот, простая щель на лице, - и как он прекрасен, и сколько всего умеет! Пять разных вещей умеет он: говорить, есть, дышать, целовать и еще кое-что. Не говорю уж про всякие руки-ноги и про необъяснимую способность сочинять, эту страшную энергию, все время в нас кипящую и вдруг превращающуюся в текст. Вот я сажусь за стол, отгораживаюсь от шума и лишних мыслей - и тут же через меня идет ток, источник которого мне и самой неясен, и тут же я делаюсь умнее себя. Или речь, это бесчисленное множество языков, и каждый - с собственной логикой и характером. Может все это быть случайностью, бессмыслицей? да нет, конечно! Я позвонила Бакланову и спросила: а он как думает? И он сказал: смысл обязательно есть. Он должен открыться в последнюю минуту, когда вы вдруг увидите всю свою жизнь как целое и подумаете: до чего все просто! Вот же он, смысл. Надо быстро-быстро всем об этом сказать и все заново переделать, чтобы получилось правильно. Но ни сказать, ни переделать уже будет нельзя, потому что это тайна. И пока мы живые, нечего и думать ее разгадать.

- А что делать?

- Тащить свою правду. Как муравей - травинку.

- Но если у всего есть смысл, тогда зачем, скажите, человеку столько лишних и мучительных переживаний? Почему, например, человек не сделан моногамным? Насколько проще было бы!

- Простота - не главный принцип, по которому тут все устроено. Иногда проще - значит беднее. А тут, в нашем мире, все очень богато. Я была в Израиле, видела целые поселки, живущие строго по Торе. Хасид не нарушает ни одного закона, никогда не изменяет жене. И не сказать, чтобы жизнь его была так уж плоха: в этих поселках весело, бегают хохочущие дети с маленькими пейсиками. И все правильно. Но я бы так не смогла ни дня. Невозможно, по- моему, когда твоя жизнь предначертана. Главная драма в том, что мужчина нужен женщине целиком. А его задача - всегда ускользать к кому-то или во что-то. Нет ничего особенно ужасного в том, что у мужчин случаются романы на стороне. Важно, чтобы это не проникало в дом и не рушило семью. Потому что из моих многолетних наблюдений явствует: второй брак еще может быть лучше первого (особенно если женились молодыми, по глупости и для самоутверждения), но третий, четвертый, пятый - это уже деградация. Каждый следующий выбор хуже предыдущего.

Любить, целиком растворяясь в другом человеке, - талант, это не всем дано. Есть люди, умеющие только это. Не самые счастливые люди, но безумно интересные.

- Да что в этом хорошего, в этих женщинах, помешанных на любви? Вот у вас в "Рараке" одна такая и возлюбленного погубила, и сама в психушку попала.

- Ничего, ее жизнь все равно оправдана. Она потом троих детей родила и стала любить их. Дети оправдывают все. Там, в "Рараке", нарочно так сделано: живут две подруги, и обе одарены. Одна чудесно играет на пианино, а другая чудесно любит. Так не бывает, к сожалению, чтобы все вместе. Всегда есть компенсация. Литература - это тоже компенсация, чаще всего она дается за комплексы. Человек садится писать, изживая травму. Но если у вас комплекс неполноценности, а вы на этой почве начали писать, - это многократно перевешивает ваши страдания по поводу внешности или биографии. Это же почти всемогущество. А человек без комплексов - зачем он нужен? Он мне неинтересен вообще.

"Первая дубленка появилась у меня в 37 лет"

- Ваша слава началась в семидесятые. Вам не кажется, что с тех пор страна здорово упростилась и вообще деградировала?

- Так думать легко. Та жизнь кончилась, началась другая: она просто началась, оценивать и сравнивать бессмысленно. Да, семидесятые выглядят отсюда сложными, напряженными, переплетенными. Да, в семидесятых сформировались лучшие русские режиссеры Тарковский и Герман и работали десять чрезвычайно сильных литераторов.

- Ну, десять! Пятьдесят как минимум.

- Хорошо, поторгуемся, и будет двадцать пять. Семидесятые были хорошим временем для литературы, потому что империя уже рушилась, а защищенность еще сохранялась. Но сложность не ушла - она просто переместилась в другие сферы. Да, кино и литература стали проще, и я не могу читать женский иронический детектив - это чечевичная похлебка, как написал мой любимый критик Новиков. И фильмы нынешних тридцатилетних людей на фоне "Любовника", который снял мой зять - человек со своим киноязыком и с врожденным чувством формы, - кажутся мне примитивными, тут я беспристрастна. Но зато есть компьютер, чрезвычайно сложная штука, и огромное виртуальное пространство со своими драмами. Есть веер возможностей, которых мы представить не могли. Есть этот дом, который я построила сама на деньги, полученные в Швейцарии за права на мою книгу. А первая дубленка, между прочим, появилась у меня в тридцать семь лет - мы с мужем работали все время, меня печатали и экранизировали, а все-таки мы жили очень средне. И потом, нынешний молодой человек не теряет ни дня своей жизни. Моя подруга Алла Сурикова первую картину сняла в те же тридцать семь - видите, это был возраст свершений: фильм, дубленка. Когда я пыталась помочь одному талантливому юноше, человек из киноначальства мне сказал замечательную фразу: пусть пробивается, оставляет мясо на заборе! Сегодняшние люди за свое мясо могут не беспокоиться.

- Зря вы так думаете.

- Дима, вы не похожи на человека, оставившего на заборе слишком много мяса. Вы похожи на танк, замаскированный под херувима.

- Но неужели вы готовы за свою дачу или за право тридцатилетних снимать кино простить весь ужас, о котором сами же и написали только что? Бакинские эти дела? Распад? Обнищание?

- Вы говорите "прощать". Прощу я или не прощу - мир все равно изменится, а когда он меняется - хорошо не бывает. Это как роды: легкие или трудные, безболезненными они не бывают. Сейчас родился новый мир, и то, что вам кажется упрощением или глупостью, - это его нормальное детство, первые шаги. Подождите, у него еще будут свои семидесятые годы.

- Вы упомянули о родах. Кстати, в прозе вашей - в отличие от традиционной женской литературы - я особенного физиологизма не замечал. Вы что, не придаете значения этой сфере?

- Она ничего не добавляет, дело не в ней. Человек любит головой и сердцем, а то, что происходит ниже пояса, - часто только обременяет его.

"Кто меня любит, у тех все в порядке"

- Это мне, знаете, напоминает одну вашу героиню- акушерку, которая называла себя кардиологом, потому что сердце ей казалось более благородным органом...

- ...чем тот, откуда появляются дети. Дима, вы меня пугаете. Вы что, правда меня читали?

- Обязательно. С детства. Мое любимое сочинение было "Талисман". Я все думал: бывают ли действительно такие люди, приносящие счастье?

- Конечно, бывают. Я, например.

- Серьезно?

- А как же. Но я просто так его не приношу. У меня есть ангел- хранитель, самый настоящий, и он приглядывает: кто меня любит, у тех все в порядке. А кто мне портит жизнь, очень быстро слетает с работы.

- Виктория Самойловна! Передайте ему, что я к вам замечательно отношусь.

- Он сам видит.

- Интересно, вы пользовались когда-нибудь женским обаянием для того, чтобы как-то...

- Печататься?

- Ну да, и экранизироваться...

- Конечно. Непростительным лицемерием было бы это отрицать. Мой первый рассказ "День без вранья", который я написала в двадцать шесть лет, пришел в редакцию "Молодой гвардии", что называется, самотеком. То есть это я пришла и его принесла. Меня никто не знал, явилась с улицы, а писать вообще стала от безысходности - потому что работала тогда преподавателем музыки, и это было совершенно не мое. Нет ничего безнадежней, чем учить музыке немузыкальных людей.

Ну вот, я принесла рассказ, и человек, сидевший в редакции - это был Александр Рекемчук, - прочел рассказ и напечатал его, и я получила первые свидетельства славы - очень много писем. Было среди них и письмо от зэка, который прислал мне собственный рассказ. Там описывался случай на лесоповале - зэки валили дерево, а над ними кружилась бедная ласточка, которой они порушили гнездо. Рассказ был очень пронзительный, со слезой, а в конце сообщалось, что автор его сидит за двойное убийство. И подпись: такой-то, он же Глыба, он же Солженицын. Наверное, я ему тоже понравилась.

Вообще была своеобразная иерархия: первые места занимали красавицы и гении. В литературе это была Ахмадулина, в кино - Лариса Шепитько. Сейчас эту роль вроде бы играет Рената Литвинова, отчасти Дуня Смирнова. Дальше шли миленькие и талантливые. Это как раз была я.

- То, что у вас были романы, из прозы вашей вполне ясно. Как вы избавлялись от них, легко ли это?

- От кавалеров? Я называю это "кавалеры", потому что так говорил Сергей Довлатов. Да, они были, но это никогда не затрагивало моей главной жизни. Эта жизнь идет в семье.

- И семья ни разу вам не опротивела?

- Как могла мне опротиветь семья, где был мой ребенок? Где жила с нами моя няня Настя, которую я помню столько же, сколько себя? У Насти были маленькие голубые глазки, и в этих глазках я всегда видела столько любви и терпения, что ничего лучшего, пожалуй, в жизни и не знала. У человека есть две вещи, по которым видно, чего он стоит: его дом и его дело. Без них вы ноль. Что касается любовных отношений, я обрывала их всегда сразу. Это очень больно, но тянуть хуже. И потом, всегда можно найти другого кавалера.

- Но если такие отношения порвать, от души отсыхает огромный кусок. Это не всегда безболезненно, даже и для литературных занятий...

- Он отсыхает, да, но ведь не пропадает. Он падает в вас, как в культурный слой где-нибудь в Италии. Там даже метро нельзя построить, потому что вся земля, на огромной глубине, - это уникальный культурный памятник. Стоишь ногами на тридцати веках истории. Так и вы: собираете всю жизнь этот слой - и в конце жизни, если у вас ничто не пропадает, стоите довольно высоко.

- А к кино или к литературной славе муж вас не ревновал?

- Когда я поначалу решила поступать во ВГИК, он считал это блажью. Но когда я в первый раз не поступила и пришла в нашу коммунальную комнату, где мы жили с его родителями, упала на кровать и закричала, как подбитая птица, - тут он понял, кажется, что мне без этого не жить. Подбежали его родители, принялись утешать... В общем, они согласились это терпеть. А во ВГИК я все равно потом поступила, при помощи Михалкова-старшего.

- Вы любите Михалкова-старшего?

- Знаете, каждый человек - это рояль. На нем можно сыграть "Экспромт-фантазию", можно - собачий вальс, а можно просто пробарабанить кулаками нечто угрожающее. Я извлекла из общения с Михалковым только лучшее: он талантливый. И у него врожденная потребность помогать. Он помогает всем и объяснил мне однажды, что это хорошо для будущей жизни. Там все учитывается. Но по-моему, у него это тоже вроде таланта.

- А вы за талант все можете простить?

- Абсолютно. Вот я читаю переписку Довлатова с Ефимовым - и вижу, что Ефимов с точки зрения этической во всем прав. Но люблю я Довлатова и читаю ради Довлатова, потому что за ним есть правда таланта. Его проза - как пар над супом, - но умный читатель чувствует, как много всего в этом супе варится.

- Что для Вас является абсолютным критерием таланта?

- Если человек хочет работать, значит, у него к этому талант. Другого критерия не придумано. Это как сыпь - главный признак кори.

"У каждого свой уровень шизофрении"

- Сейчас довольно пышно отметили двадцатипятилетие фильма "Мимино" - простите уж, что я вам напоминаю об этой дате.

- Ничего, я не слишком озабочена датами. Я всегда знала, что мне будет и пятьдесят, и больше, - и готовилась к тому, чтобы в так называемом третьем возрасте не напрягать собой окружающих.

- Кстати, как по-вашему, годы сделали вас лучше или наоборот?

- Лицо, наверное, стало хуже. Выражение лица - лучше.

- Так вот, есть легенда, что "Мимино" появился случайно. Что Данелия собирался снимать "Мертвые души", а ему сказали: давай сперва современную комедию о летчике, а потом делай что хочешь.

- Все было не так. Мы сочиняли с ним сценарий про летчика, который играет на трубе, и про деревенскую девушку, которая в него влюблена. Из этого потом получилась "Шла собака по роялю", но это совсем не та картина, которую мы придумали. И когда я вспоминаю все свои несостоявшиеся работы - мне жальче всего именно той истории... Но Грамматиков снял, что снял, и в любом случае спасибо ему. А тогда мы писали, значит, эту будущую "Собаку" и пошли с Данелией в Малый театр, где встретили Рустама Ибрагимбекова. Встреча оказалась роковая. Данелия ему сказал, что собирается снимать фильм о русской деревне. "Что ты знаешь о русской деревне?! - сказал Рустам. - Помнишь, ты рассказывал мне про грузинского летчика, который по ночам запирал вертолет на цепь? Вот это и делай".

На обратном пути Данелия меня подвозил и вдруг спросил: "Тебе не дует?" Это было так на него не похоже, что я сразу заподозрила неладное. Обычно он весь в собственных мыслях, а тут вдруг - не дует ли мне. "Что с тобой?" - "Ты знаешь, я не буду делать про деревню. Буду снимать про грузина". Я никогда не спорила с режиссерами. Приехал Резо Габриадзе, подключился, и мы стали писать про грузина.

- Рассказ и сценарий - это совсем по-разному пишется?

- Абсолютно. Это два разных участка мозга - помните, как в "Джентльменах": здесь помню, здесь не помню? Рассказ пишется словами, а сценарий - картинками. Думать картинками я не умею, а потому Данелия придумывал, а я записывала.

Но записать за режиссером тоже надо уметь, это не так просто. Потом Данелия взялся работать с двумя советскими сатириками- закройщиками, ветеранами жанра, - и ничего не получилось. Говорю об этом без злорадства, но с некоторым самоуважением.

- Кто вам нравится из пишущих женщин?

- Очень многие. Петрушевская. Улицкая. Рубина. Наверное, ее отъезд в Израиль был нелегким шагом, как всякая пересадка на чужую почву, но она перенесла его героически.

- Интересно, а как вам Кира Муратова?

- Муратова - это Петрушевская в кино, и я очень люблю ее. Когда меня познакомили с Феллини, я ему призналась: в России больше всего любят "Дорогу" и "Ночи Кабирии", а поздних ваших фильмов многие не понимают. Он ответил: "Это нормально, в Италии то же самое. В ранних моих фильмах уровень шизофрении еще не превышал общепринятого, а в поздних зашкаливает". У меня свой уровень шизофрении. Этот показатель в фильмах Муратовой и в прозе Петрушевской - мой, мне это близко.

- А все-таки вы исключительно домашний и уютный человек. У вас никогда не было зависти к гордым, одиноким, свободным, самодостаточным?

- Нет, потому что я знаю, как это кончается. Сегодня он романтический, свободный, самодостаточный, сокрушающий чужие судьбы. Но у человека, как я уже говорила, не один возраст, а три. Старость надо готовить смолоду. Смею думать, я вовремя это поняла. Один мой друг говорил: "Ты глупая". Другой: "Ты трусиха". Не думаю, что эти умные и смелые очень счастливы сейчас. А трусливая и глупая, я всегда держалась за свой дом, свой аэродром.

- Время капитально изменилось, аудитория у литературы сейчас совсем другая. Почему вас продолжают читать? Почему вы как были интересны, так и остаетесь?

- Наверное, я хороший человек. Ведь когда пишешь - всегда выворачиваешься наизнанку, хочешь того или нет, и когда ты на самом деле плохой - при всех твоих талантах читателю противно.

"Меня так просто не убьешь..."

- Интересно, а по поводу своей - как бы сказать - округлости вы никогда не комплексовали?

- Ну, я не всегда была толстой... а вообще - комплексую, конечно, в том числе и сейчас. Я даже стала худеть по системе Волкова, что- то там с кровью, и потеряла на этом сколько-то денег и пять килограммов. А потом поехала в Чехию, где потрясающая кухня, и немедленно все набрала обратно, потому что борьба - даже с собой - совершенно не в моей природе.

- А в кино вас никогда не снимали?

- Снимали, дважды. Оба раза это была трагедия. В первый раз - когда мне было двадцать лет. Я, как все, мечтала быть актрисой и попала в фильм "Суд сумасшедших" - один эпизод. Я там играла на рояле. На премьеру я созвала всех коллег, всех подруг и всю квартиру. Но я не знала, что при монтаже эту мою девушку с роялем вырезали - она не вписалась в сюжет. И когда зажегся свет, на меня в недоумении обернулось столько народу, что я решила раз и навсегда: отныне я сама хозяйка своей судьбы. Никогда ни от кого не надо зависеть. Напишу себе роль и сыграю. И написала - в "Джентльменах удачи".

- Какую?!

- Большую, важную роль. Помните - там идет вся эта троица во главе с Леоновым, все переодеты в женщин, и Крамаров пристает к девушке, идущей впереди? Он ее спрашивает: "Как вас зовут?" - "Таня". - "А меня - Федя". "Ну и дура", - говорит она. Вот эту девушку я написала для себя, очень уж мне хотелось в кино. Я пришла на съемки. Ночной Калининский проспект. Я в любимой меховой кепке из серебристой норки, редкая вещь. И вдруг ко мне подходит ассистент режиссера и просит эту кепку - для актрисы, которую, оказывается, уже заранее вызвали на роль Тани. Я, конечно, не смогла возразить и только смотрела, как уплывает от меня эта кепка. Это уплывала моя актерская судьба.

- Интересно, вы смотрели фильм "Подмосковные вечера"?

- Я смотрела все фильмы зятя.

- Не смущает вас там образ преуспевающей писательницы, которую сыграла Фрейндлих и которую убили, в конце концов?

- Ну, во-первых, я не уполномочена обсуждать зятя. Во-вторых, я так люблю Фрейндлих, что мне эта ее писательница очень понравилась и я счастлива послужить прототипом. А в-третьих... (улыбается, потом смеется, потом хохочет). В-третьих, меня так просто не убьешь!..

( © По материалам сайта www.jewish.ru)



"Замужем за профессией"

Беседовала Светлана Короткова

Виктория Токарева - автор многочисленных рассказов, повестей, сценариев и остроумных путевых заметок - интервью давать не любит, справедливо считая это не только тратой драгоценного времени, но и громадным выбросом энергии, столь необходимой для собственной работы. Исключения делаются редко, и наша встреча откладывалась с февраля на апрель, потом - на сентябрь. Но уж в сентябре - точно! И вдруг, праздничный трубный глас "Кинотавра" собрал нас всех, уютно расселив в номерах-ячейках "Жемчужины", обогрев ярким солнцем и нежным морем. "Иногда бывает подъем, - говорит Виктория Самуиловна, - а я не работаю. Как здесь, на фестивале. Тогда я чувствую, энергия из меня исторгается: говорю намного больше, чем обычно; бываю о-очень интересная, чуть-чуть нервная. Это выплескивается энергия, которая называется творческой, ощущаю ее физически".

Энергия эта, переливаясь в слово, также физически ощущается читателем. Дает почувствовать терпкий привкус поисков любви, являющейся началом всех начал не только для героев Токаревой. И поисков себя в этом мире: эго- или альтруистично размышляя, нужен ли знак вопроса в конце фразы - "пока я в мире, я свет миру".

- Виктория Самуиловна, любой творческий путь состоит из определенных этапов, какие они у вас?

- Ранняя Токарева - это фантастический реализм. Придумывала какие-то невероятные ситуации и в них помещала нормального человека. В рассказе "Рубль шестьдесят не деньги", герой покупает шапку-невидимку, но внутри этого условного сюжета ведет себя абсолютно естественно. Или "Гималайский медведь" - в клетку к медведю входит сегодняшний нормально живущий гражданин. Реальность и фантастика переплетаются. Потом начинается переход дли-и-нных, мелодраматических повестей о любви. Ничего особенного - кино сообщило мне другой размер, киносценарий - 70 страниц. Поэтому восьмидесятые годы - период семидесятистраничных повестей. Сейчас пишу более жесткие, безысходные вещи. Человек - трагическая субстанция, жизнь все-таки предполагает увядание и смерть... Для меня это большая трагедия, могу сидеть и писать, сколько бы мне ни было лет, хоть сто. А вот каково стареть актрисам? Я на них тут смотрю - как они все стараются! Если умная женщина - старается умно, у глупой все это выглядит более беззащитно: шляпку надевает так невыносимо, песни поет громко. Это такой переходный период, и его надо отразить в творчестве.

- Вас и в ранних рассказах отличало философское отношение к жизни и еще - жесткий юмор. Откуда этот заряд?

- Врожденное. Это такое дело, которое никак нельзя ни наработать, ни воспитать, с этим рождаются.

- Любое творчество требует жестокости по отношению к самому себе, прежде всего. Женщине, наверное, это вдвойне сложно: с одной стороны, хочется любить и дарить любовь, с другой - во всем себе отказывать?

- Моя дочь, например, отказывает себе в еде, чтобы быть очень худой. Она может неделями есть одну гречневую кашу без соли, без масла, при этом бывает жутко злая - ведь голодная. Но она добивается результата, и я ее за это глубоко уважаю - для меня это просто подвиг. К сожалению, о себе этого сказать не могу - у меня нет никакой воли. Что же касается момента, когда надо садиться работать, это не есть самоограничение, это - потребность.

- Виктория Самуиловна, расскажите о себе "со своей колокольни", отойдя от жанра кратких аннотаций.

- Мое видение себя? Я - независимый человек: материально, морально. Сама себя развлекаю тем, что пишу. К сожалению, сама себе покупаю все, что надо, потому что у меня есть деньги. Люблю путешествовать, и путешествую, как правило, "на халяву", не привыкла еще на это деньги тратить. Нет столько, чтобы взять, к примеру, тысячи две долларов, поехать куда-нибудь и отдать половину за гостиницу - этот барьер мною еще не преодолен. Я замужем за своей профессией - она меня кормит, одевает, развлекает, дает мне людей. То, что дано Богом, что называют талантом - мое большое везение. В общем-то, все на этом и стоит. Что же касается семьи, то у меня есть муж, с которым я живу тридцать лет. Дочь, которая полностью совпадает с моими амбициями - если бы она была тут, на этом пляже, была бы самая красивая. Она очень скромна, не создает мне никаких катаклизмов. Есть зять, который украшает мою семью, потому что талантлив, знаменит, красив и богат. И внуки, девочка и мальчик. Ему - 10 лет, ей - 9 месяцев. Несмотря на малый возраст, у нее очень красивые туалеты: бархатный комбинезон зеленого цвета, как у испанских грандов, с воротником из пике, который она тут же начинает сосать. В центре, у воротника - роза, как брошь. И растягивающаяся ленточка на голову, тоже с розой. Еще есть платье - на чехле шифоновый жилет. Это ее "прикид". Она в нем шикарная, как обезьяна: маленькая, но уже в туфлях и с розой над бровью.

- Много работаете, сам процесс писания для вас легок или мучителен?

- Легок, зачем мучиться? Если мучительно, не надо этого делать, занимайтесь чем-то другим. Работаю каждый день - это входит в мой режим, часа два-три, больше бессмысленно. Работая, чувствую - в меня поступает энергия, светлая и радостная. И бывает очень хорошо. Поднимаюсь от стола - снова хорошо: сделала "норму", не прожила день зря. Если в понедельник, к примеру, у меня подъем - работаю, во вторник - спад, тогда печатаю то, что написала вчера.

- Когда же идет работа над словом?

- Никогда. Я пишу, и это бессознательный процесс. Когда правлю - должна быть гармония. Лишние слова убираю и выстраиваю в текст, как монтажер в кино. Это свойство женской литературы - женщина, как правило, очень следит за формой.

- Считаете, что существует литература женская и мужская? Спокойно относите себя к представителям женской литературы?

- Было бы странно, если бы я относила себя к другой. Есть женская литература, все, что не она - мужская, и у меня нет комплекса на этот счет.

- Как в таком случае относитесь к сомнительному комплименту - "у вас мужская рука"?

- Что хотят, то пусть и думают. Главное - степень профессионализма, мера одаренности, искренности. А как это называется? Есть очень много бездарных мужчин, которые пишут гораздо хуже, чем я. Но по-настоящему талантливый мужчина талантливей талантливой женщины - у него мозги по-другому сделаны.

- Сейчас очень тяжело издаваться, даже сложнее, чем раньше, а у вас одна за другой выходят книги, значит, нет проблем?

- Вокруг меня четыре издательства рвут друг другу глотки, чтобы только получить мою рукопись.

- Виктория Самуиловна, вы деловая женщина от природы или это благоприобретенное?

- Какая бы ни была деловая, не хотели б покупать, не покупали бы. Но обманывать себя не разрешаю, через это уже прошла: меня очень серьезно обманули мои первые издатели - платили ровно в десять раз меньше, чем это стоит. При этом говорили ласковые слова: мы вас так любим, даже не понимаем за что! Встретила Володю Войновича, ему они тоже платят на ноль меньше и говорят те же ласковые слова - присвоенный ноль выражают словами, считают, что комплименты тоже стоят денег.

- Вас много переводят и публикуют за границей, как там вас воспринимают?

- Мировые права проданы на Запад, по почте получаю по семь книг из семи стран. Издают везде - в Дании, Швеции, Германии, Швейцарии, Италии, Китае. Издатель говорит, что ему трудно меня продавать, что он все время в минусе. Может, подвирает, чтоб держать в страхе, с другой стороны - интерес к русским упал.

- Когда вы стали ездить за границу, общаться с мировыми супервеличинами, это повлияло на ваше мироощущение?

- Да, я поняла, что Россия - лучше всего. И жить здесь лучше и интересней. И русские - лучше всех. Раньше думала - выйти замуж за иностранца - карьера женская. Потом поняла - это драма, настоящая трагедия.

- Виктория Самуиловна, женщине легко понять женщину, но трудно ее любить, а вы, хоть и жестко иногда обходитесь со своими героинями, любите их?

- Да, женщины мне интересней, чем мужчины, они тоньше, глубже. С женщинами больше люблю говорить. С мужчинами так: нравится - начинаешь кокетничать, не нравится - вообще ничего около него делать, зачем он нужен?

- Для созидания необходимо состояние влюбленности? Как вы создаете его для себя?

- Человек, на мой взгляд, не создан для моногамии, он - полигамное животное. Конечно, можно несколько раз и любить сильно. Не скажу, что десять-двадцать, но три-четыре - запросто. Я выполнила свою программу.

- Зачем же так, ведь здесь нет возрастных пределов?

- Знаете, я спросила у одной известной актрисы, меняющей мужей, (сейчас у нее очередной секс-символ), мы-де ровесницы, а у тебя "ни дня без строчки". Она отвечает - и это еще не все! У нее ощущение бесконечности этого процесса любвеобильного. А мне сейчас интересно проводить время со своими близкими, обнимать своих, чужих не хочу. Своих обнимать и на своих тратить энергию. На работу уходит ее очень много и на заботу о близких тоже. В моем возрасте не вижу предмета для влюбленности: если мужчина молод - нужно очень много сил, если стар - зачем он нужен?! Как-то женщина моего возраста стала рассказывать, как ее любит парень на двадцать лет моложе ее. Доказывала, что он действительно любит: в день ее рождения ходил по всему городу в поисках подарка. Это может быть, но я смотрю на нее с огромным скепсисом. Эти, простите, старые дуры, когда думают, что они молодые, вызывают во мне громадное сочувствие. Она, услышав это, увяла, расстроилась, потому что в глубине души понимает - так оно и есть. Он все равно уйдет. Но, с другой стороны, все мы умрем... Самое ужасное для меня - быть смешной.

- Но, Виктория Самуиловна, я всегда воспринимала вас, как человека внутренне абсолютно свободного, а свобода не предполагает обращать внимания на то, "что станет говорить княгиня Марья Александровна"?

- Да, я свободна. Все это зависит от личности. Предполагаю, например, что у меня мог бы быть роман с каким-нибудь западным издателем, который издал бы мои книги, осыпал бы меня с ног до головы деньгами. Но не проститутскими, а заработанными мною! Показал бы мне весь мир, прославил бы на весь континент - это я понимаю. Или если бы этот мужчина был священником, который перевернул бы все мои представления о мире, дал бы мне религию, представил мне меня же, как другую личность. Это мог бы быть какой-то режиссер театральный, который дал бы новую жизнь моим вещам, новую интерпретацию. Понимаете, это как-то должно быть связано с моей жизнью, глубоко и объемно. А просто так называемое самоцельное совокупление - за это и копейки не дам. Так мне кажется, но, конечно, зарекаться не буду. Что же касается молодых женщин, то на их месте я поступала бы так же. Это должен быть человек, который бы перевернул мое представление о чем-то, чтобы я в соединении с ним стала Н 2 О. Когда "Н" - это водород, "О" - кислород, а вместе - молекула воды. В сочетании с другим человеком ты переходишь в новое качество, а бегать, крича: " Я царь еще, я царь еще, я еще женщина!" - и трясти цветами в осеннем возрасте - жалко, бессмысленно и глупо.

- На что сегодня вы делаете ставку в жизни?

- Очень хочу построить дом и сдавать его в аренду, как это делают многие у нас в писательском поселке. Наиболее практичные и умные уже выстроили такие дома. Это очень хорошие и постоянные деньги, как зарплата. Очень не хочется бояться будущего. Но там нужен начальный капитал, которым я не обладаю. И это очень трудно: я построила дом для своей семьи, на это ушло два года жизни. Очень тяжело женщине построить дом, но очень интересно.

- Виктория Самуиловна, вы говорите: я построила дом, я семью грею, обнимаю. Это потому, что вы очень сильная, не пускаете кого-то впереди себя?

- Иногда думаю, хотела ли бы я, чтобы мне принесли деньги в потном кулаке и сказали: "Это тебе!" Наверное, нет. Удобней, когда у меня свои деньги. И второе, мой муж материально слабей меня, наверное, но именно благодаря ему я не спилась, не попала в сумасшедший дом, продолжала работать, осталась нормальным человеком. Потому что - Боже мой! - когда женщина вне крепости, когда она кидается на мужчину как на последнее свое спасение, а он - свободен, это я уже видела вокруг себя. Знаю, как живут большинство моих коллег по цеху, особенно поэтесс. Мужчина играет колоссальную роль в жизни женщины - разрушающую. Некоторые из моих подруг просто умерли, заболев оттого, что они не состоялись в любви... А семья и дом - это такая крепость, в которую приходишь, закрываешь дверь и... уцелеваешь. Поэтому деньги - еще не все, есть гораздо более важные вещи.

( © По материалам сайта www.zerkalo-nedeli.com )


Высказать ваше мнение по поводу прочитанного вы можете в Гостевой книге

Главная | Галерея | Православие | Музыка | Спорт-лайф | Самиздат | Стихи | Проза | Об авторе | Вверх

© 2001-2005 Создание и оформление Л.И. Романченко
E-mail: webmaster@larirom.hobi.ru
Rambler's Top100 Бабочка