Главная | Галерея | Православие | Музыка | Спорт-лайф | Самиздат | Стихи | Проза | Об авторе
Перейти на входную страничку


Виктория Токарева


Любовь и путешествия


Когда Прокушев появился утром в таксомоторном парке, к нему подошел председатель месткома Проценко и сказал, что есть туристические путевки во Францию. На десять дней.

- А сколько стоит? - поинтересовался Прокушев.

- Семьсот рублей, - сказал Проценко.

- Ого! - поразился Прокушев. - Семьсот рублей за десять дней. Я за эти деньги три месяца должен вкалывать, каждый день по семь часов.

- Ну не бери, - разрешил Проценко. - Тебя же не заставляют.

Прошла неделя. Прокушев работал то в первую смену, то во вторую. Но и в первую смену, и во вторую, а иногда и ночью он не переставал думать о туристической путевке. Конечно, думал он, десять дней в девять раз меньше, чем три месяца. Но зато ведь эти десять дней - не где-нибудь, а во Франции, где прямо по улицам ходят парижанки, и даже маленькие дети и те говорят по-французски. А три месяца, девяносто дней, так же, как и все остальные дни, - это такси со счетчиком и жена Люська, которая после родов растолстела на тридцать килограмм и в ее лице появилось что-то сонное. И сколько ей ни приноси - все мало и все кажется, что Прокушев деньги зажимает, поскольку чаевые - доход неконтролируемый.

А для чего человек живет? И вообще - человек он или свинья, которая только и делает, что глядит в землю, ищет желуди. А потом постареет, шея станет тяжелой, уже не поднять головы, чтобы поглядеть в небо.

Прокушев высадил очередного пассажира, развернул машину и вернулся в таксомоторный парк. Поднялся на второй этаж, вошел в кабинет к Проценко и сказал:

- Давай путевку. Все же это Париж.

- А ты в Болгарии был? - спросил Проценко.

- Не был.

- А я был. Там вместо "да" говорят "нет". Вот так: "нет", - Проценко кивнул. - А так: "да", - Проценко отрицательно потряс головой.

- А я решил съездить во Францию, поделился Прокушев. - Черт с ними, с деньгами. Не в деньгах счастье...

- Спохватился, - без издевки, а скорее с симпатией заметил Проценко. - Ее уж взяли давно, твою Францию.

- Как? - не понял Прокушев.

- Всего ж две путевки было.

- А кто взял? - осевшим голосом спросил Прокушев. Он думал, что, может, еще не все потеряно и можно что-то переменить: уговорить, взяв за пуговицу и глядя в глаза.

- Ну какая разница, - не ответил Проценко, пожалев чью-то пуговицу и глаза. - Взяли, да и все.

Нос у Проценко был короткий, расстояние от носа до губы - долгое и разделено бороздкой, как у зайца. Прокушев почувствовал, что ненавидит эту бороздку. Он быстро вышел из кабинета, стал спускаться по лестнице и понял, что его раздражает эта лестница с крашеными перилами.

А дома - дом, вместе с Люськой и в какой-то степени, гораздо меньшей, но все же - дочкой Настькой. Настька чувствовала раздражение отца и, вернувшись из школы, обедала не на кухне, а у себя в комнатке. И сидела тихо как мышь. Люська тихо вздыхала из глубины души, жалея пропащую свою жизнь. Но тихо у нее не получалось, и она вздыхала гулко, как корова в стойле.

И это вместо Парижа.

Был вторник. Четный день. Прокушев подъехал к мойке, чтобы вымыть машину, и увидел, как новенькая мойщица Райка ругается со своей непосредственной начальницей. Райка неистовствовала за стеклом. Слов не было слышно, а только видно, как Райка, в коротком платье, с волосами, убранными под ленточку, потрясает руками то вверх, то в стороны, то вместе, то поврозь. Прокушев почему-то впервые в жизни подумал о том, что человек - часть природы и Райкин гнев похож на весеннюю грозу, когда яростный дождь лупит по молодым листьям. В детстве Прокушев всегда выбегал под такую грозу, подставлял лицо дождю и жмурился. Когда это было... Если бы сейчас Прокушев выбежал под грозу, сняв ботинки, все подумали бы, что он сумасшедший, и из сострадания вынесли бы зонт.

Райка тем временем доругалась с начальницей, даже не доругалась, а прервалась на кульминации, и выскочила из мойки с лицом нежно пламенеющим, как тюльпан.

- Рая, - остановил ее Прокушев, - пойдем сегодня в кино...

- Так ты ж женатый, - удивилась Рая, наивно полагая, что женатые люди ходят в кино только с женами или не ходят вообще. Сидят дома.

- Щас женатый, щас холостой... - неопределенно пообещал Прокушев.

- Ну вот, будешь холостой, тогда и приходи, - сказала Райка, глядя на него промытыми синими глазами.

- А пойдешь? - серьезно спросил Прокушев.

- Пойду, - серьезно ответила Райка и побежала по своим делам, забыв о недавней ссоре. Потом обернулась и махнула Прокушеву куцей ладошкой.

"Еще чего... - подумал Прокушев. - Вас много. Женись на всех". Жена Люська, хоть и толстая, однако человек верный. Проверенный. Ей и с места-то лень подняться... А Райка бегает, руками машет... Иметь за спиной такую Райку - все равно что иметь шпиона в собственном генеральном штабе. Перебежит при удобном случае, как Курбский от Ивана Грозного к полякам. К тому же Прокушев - человек ревнивый до безобразия. Если что - он ее или выгонит, или убьет и сядет в тюрьму. Второе даже вероятнее. А тюрьма - это не та перспектива, к которой человек должен сознательно стремиться.

День выдался солнечный. Прокушев включил в машине приемник, станцию "Маяк". Оттуда доносилась музыка - то нежная, то веселая. Машина была полна музыкой и как бы парила в веселье и нежности. И пассажиры рядом с Прокушевым переставали торопиться, а как бы выпадали из времени и говорили почему-то об одном и том же: о странностях любви.

Прокушев вдруг понял, что влюбился в молодую мойщицу Раису Никаноровну, и понял, что состояние влюбленности - это норма. А жить без любви - это болезнь, которую нельзя запускать ни в коем случае, иначе душа умрет. Душа погибнет без любви, как мозг без кислорода. Конечно, думал Прокушев, Люська человек верный, крепкий. Да ведь как говорит теща: "Тюрьма крепка, да черт ей рад"... А с Райкой может быть счастье - такое густое, что если пожиже развести, на три жизни хватит. И еще останется.

Целую неделю Прокушев размышлял то так, то эдак, взвешивая все "за" и "против". С одной стороны, жалко Настьку, хоть и неряха, руки об платье вытирает. А с другой стороны: через десять лет Настька вырастет, влюбится и уйдет, и не обернется. Будет звонить по телефону, поздравлять с днем рождения или с днем Советской Армии... И ради этого отказываться от личного счастья...

Через неделю Прокушев понял, что учесть и взвесить невозможно, потому что каждое обстоятельство имеет два прямо противоположных аспекта. Надо совершить решительный поступок, а потом уже взвешивать внутри определенно создавшейся ситуации.

Прокушев надел выходной бельгийский костюм, подъехал к мойке и попросил вызвать Раису Никаноровну.

- А она уволилась, - сказала начальница, та самая, с которой она ругалась.

- Почему? - не понял Прокушев.

- Замуж вышла. Ей муж не разрешил работать в таксопарке.

- Почему? - растерянно спросил Прокушев осевшим голосом.

- Потому что шофера - мужчины, - сказала начальница и ушла.

После этого случая Прокушев в течение почти года не брал чаевые. Не из принципа и не из соображений высокой сознательности, а из равнодушия. Ему стало все-все равно. И обо всем он думал: "А какая разница?.."

Люська по собственной инициативе стала покупать ему пол-литра. Он выпивал, и равнодушие оседало из груди в живот, из живота в пятки, и тогда весь Прокушев становился - одно сплошное равнодушие. Он даже перестал раздеваться на ночь и спал в том же, в чем ходил весь день.

Люська вызвала из Ростова свою мамашу, чтобы жилось не так сиротливо. Прокушев прежде не переносил тещу, она везде оставляла волосы - в расческе, в борще.

Но теперь ему было все равно. Равнодушие, как паутина, налипло на стены, свисало с потолка, и надо было разводить его руками, чтобы как-то продвигаться по квартире сквозь паутину равнодушия.

В середине марта все растаяло, а потом подморозило и образовался гололед. Машины неуправляемо крутились вокруг своей оси, и в парк каждый день приходили битые такси.

Прокушев возвращался из Домодедова и шел с нормальной для шоссе скоростью - восемьдесят километров в час, как вдруг посреди дороги возникла тощая старуха в черном - вся черная и скукоженная, как обгорелая спичка. Она шла, задумавшись, будто брела по лесной лужайке и вспоминала что-то из своей молодости. Прокушев понял, что затормозить он не успевает и у него, как всегда, два варианта: один - прямо по старушке, другой - круто вправо. Прокушев вывернул руль вправо, под высокие колеса рейсового автобуса "Интурист". У "Интуриста" не было ни одного варианта и времени на обдумывание вариантов, и он ударил прямо в "Волгу" Прокушева салатного цвета с шашечками на боку. Прокушев упал грудью на руль. А старушка, ничего не заметив, перешла шоссе и двинулась дальше, сохраняя философскую рассеянность. Прокушев успел подумать, что из-за какой-то старухи, которую на том свете обыскались с фонарями, он так серьезно разбил государственную машину и собственную грудь. И возненавидел старуху до того, что пересекло дыхание. Он потянул в себя воздух, но воздух не шел. Прокушев снова попытался вдохнуть, но у него ничего не получалось, будто нос и рот плотно зажали ладонью. Он полетел не то вверх, не то вниз, а где-то в стороне осталась его жизнь с верной толстой Люськой, любимой неряхой Настькой, весенними грозами, иными городами...

На гражданскую панихиду собрался весь таксомоторный парк. Слово взяли Проценко и еще четыре человека. Все говорили, что Прокушев был глубоко порядочным человеком и умер как герой.



КОНЕЦ


Высказать ваше мнение по поводу прочитанного вы можете в Гостевой книге

Главная | Галерея | Православие | Музыка | Спорт-лайф | Самиздат | Стихи | Проза | Об авторе | Вверх
© 2001-2005 Создание и оформление Л.И. Романченко
E-mail: webmaster@larirom.hobi.ru
Бабочка